Публикации
Не указал
Уважаемые господа, помогите разобраться!
Ситуация такова: В 2012 году А заключил с Б агентский договор, согласно которому А перечислял Б деньги и давал Б поручения на оплату третьим лицам по обязательствам А. Последний раз А перевел Б деньги в апреле 2014 года, эти деньги в апреле же Б и израсходовал на поручения А, себе оставил только вознаграждение.
В июне 2014 А начал добровольную ликвидацию, в ноябре ее закончил. Перед утверждением ликвидационного баланса Б отчитался перед А, отчет принят без замечаний, подписано соглашение, что стороны претензий друг к другу не имеют (за период ликвидации Б уже ничего по агентскому договору за А не платил).
В декабре 2014 г. А ликвидирован, исключен из ЕГРЮЛ.
В январе 2015 г. всплывает некий Кредитор, который, как оказалось, судился с А по взысканию с него денег как раз начиная с ноября 2014 г. Это его судебное разбирательство, разумеется, прекратилось в связи с исключением А из ЕГРЮЛа. Кредитор успешно обжаловал запись в ЕГРЮЛе о ликвидации А. Пока судились-рядились прошло время. В результате А снова оказался как-бы в процессе своей ликвидации, только уже без денег, без имущества, без органов управления и т.д. Остался формально (в ЕГРЮЛ) один председатель ликвидационной комиссии.
Кредитор возобновил свое судебное разбирательство и взыскал с А долг.С этим решением суда в мае 2018 года Кредитор подал заявление о банкротстве А по упрощенной процедуре (ликвидируемый должник), т.е. сразу введено конкурсное.
КУ оспорил по п.2 ст.61.2 ЗоНБ сделки по перечислению денег от А (банкрот) Б. КУ полагает, что период подозрительности надо отсчитывать от момента, когда Кредитор " мог бы при обычных обстоятельства нормально в судебном порядке взыскать деньги с А", в том смысле, что начатый в ноябре 2014 г. суд уже в 2015 году завершился бы в пользу Кредитора, если бы не коварный А, который закончил свою ликвидацию, чем не дал Кредитору нормально отсудиться.
После своей ликвидации в декабре 2014 г. А уничтожил практически все свои документы. При этом у Б тоже далеко не все документы сохранились ( там же разные платежи аж с 2012 года!).
Собственно, вопрос: Получится ли у КУ взыскать с Б какие-то деньги из тех, что перечислял ему А? Какие аргументы следует ожидать от КУ?
Добрый день. Я Кирилл Горин, арбитражный управляющий и юрист по банкротству.
По вашей фабуле главное здесь не даже не ликвидация, а даты. Последние деньги А перечислил Б в апреле 2014 года, банкротство по упрощёнке введено в 2018-м. То есть между спорными перечислениями и датой принятия заявления о банкротстве — примерно четыре года.
Пункт 2 статьи 61.2 Закона о банкротстве работает только в пределах «подозрительных» периодов, которые прямо привязаны к дате принятия заявления о признании должника банкротом: месяц, полгода, год, три года — в зависимости от вида сделки и аффилированности. Никаких «считаем от того момента, когда кредитор мог бы подать на банкротство, если бы всё шло хорошо» в законе нет. Отсчёт идёт от реальной процессуальной даты, когда арбитражный суд заявление принял, а не от гипотетической. Поэтому платить в апреле 2014-го, а спорить по 61.2 в деле, начатом в 2018-м, уже поздно: даже максимальный трёхлетний период заканчивается где-то в середине 2015 года. Всё, что раньше, под 61.2 не попадает.
То, что ликвидация А потом была оспорена, общество «вернули к жизни», а кредитор потратил время на восстановление записи в ЕГРЮЛ, на текст нормы влияния не имеет. Это важные обстоятельства для вопросов субсидиарной ответственности контролирующих лиц, но не для сдвига «периода подозрительности» по сделкам с Б. Суды очень жёстко привязываются к формулировке «в течение одного года (трёх лет) до даты принятия заявления о банкротстве», и попытка конкурсного управляющего привязать отсчёт к «моменту, когда кредитор мог бы при обычных обстоятельствах получить решение», — это, по сути, попытка переписать норму под свою задачу.
Отдельная история — сама природа отношений с Б. Между А и Б был агентский договор, Б получал деньги не «для себя», а для расчётов с третьими лицами по поручению А, себе оставлял только вознаграждение. То есть фактическими выгодоприобретателями по платежам были не Б, а те контрагенты, которым он платил. Если конкурсный управляющий хочет оспаривать погашение конкретных долгов, логичнее идти к этим третьим лицам как к получателям исполнения, а не к агенту, который деньги просто пропустил через себя. К Б в этой конструкции можно предъявлять претензии разве что по его собственному вознаграждению, и то — опять упираемся в сроки и в то, что отчёт агента принят, соглашение о взаимном отсутствии претензий подписано.
Аргументы КУ вы уже на себе видите: он будет говорить про «искусственное выведение активов перед ликвидацией», про то, что из-за манипуляций с ликвидацией кредитор не успел получить решение, и пытаться представить апрельские платежи как элемент недобросовестного поведения. Может попытаться подвязать это под общие основания недействительности сделок по ГК и статью 61.3 Закона о банкротстве (оспаривание по общегражданским основаниям с банкротными последствиями). Но и там он упрётся в сроки, и в то, что деньги ушли по нормальному агентскому договору на реальные обязательства, а не на «карман Б».
Если у Б сохранились хоть какие-то документы, подтверждающие, что деньги в 2012–2014 годах реально уходили по поручениям А третьим лицам (платёжки, переписка, акты, сверки), это сильно укрепляет позицию: агент отчитался, принципал отчёт принял, взаимные претензии закрыли ещё до начала истории с нынешним кредитором.
Поэтому, если говорить честно: шанс у конкурсного управляющего «снять» с Б существенные суммы именно по п. 2 ст. 61.2 выглядит слабым. И по времени всё слишком далеко, и по сути Б здесь больше проводник платежей, чем реальный выгодоприобретатель. Реальный риск начинается только там, где КУ сумеет доказать, что Б деньги не перечислял дальше, а присваивал или участвовал в явной схеме по выводу активов. Без этого его позиция держится в основном на эмоциях и попытке растянуть закон под неудобную для кредитора ситуацию.
